Многие твердили Леди Сансе о том, что человек не меняется. Его суть остается прежней и рано или поздно выберется наружу, но она не желала в это верить - многие изменились, она сама изменилась, почему же Джейме не может заслужить такой шанс? Да и на самом деле - это не так важно. Все равно он лучше Джоффри или Рамси, да и это вынужденный шаг, никто не заставляет ее его любить. Ее в принципе никто не заставляет, кроме ее самой.
Желание спасти свой Дом, спасти Север вихрем носится в голове, но девушка умеет ждать подходящих моментов, они как будто сами приходят к ней. Решения, моменты, нужные люди. Зачастую девушке даже не приходится ничего делать, как и сейчас. Она задела сира за живое и теперь он снова стал тем самым напыщенным индюком, коим был имея при себе две руки. Жаль только, что он не понимает. Многого не понимает, ведь она пыталась проявить заботу, а не задевать его и без того раздутое эго. Но придется видимо смириться, со временем - это пройдет, наверное.
- Джейме - тихо повторяет за ним девушка, чтобы усвоить, ей не привычно так разговаривать с ним, но многое за последнее время ей не привычно - Мы все не в восторге от этого решения, но оно принято. Си.. Джейме, постарайтесь не вести себя подобным образом. Я видела, что вы лучше, чем были ранее. Многое возвращать не стоит. - высказавшись так, чтобы не слышала стража и прибывшие люди, Леди Старк почувствовала его прикосновение на бедрах. Он вселял ей уверенность и она начинала понимать где и что делала неверно в прошлый раз. Прицелившись, он поправил ей руку и отдал команду. Стрела летела прямо в зайца и на какой-то момент Леди стало его жаль, но это охота, она обязана досмотреть до конца если решилась на такой шаг. Как всегда говорил ее отец "Если вынес приговор, то сам его и исполняй". Но приговор был не от Сансы, тень мелькнула и унесла с собой зайца. Если честно, то Санса даже не поняла , что это было. Только спустя пару секунд до нее дошла вся картина происходящего, а Джейме отбросив свою фразу скрывался за деревьями.
Не долго Санса стояла на месте, сорвавшись с места и оставив лук на снегу она пошла следом за Сиром Джейме. Перед ее глазами был маленький котенок, почти крошечный, но достаточно смелый для одиночной охоты. Ростом он был невысоким, но было и то, что отличало его от всех сумеречных котов. Они все были черного цвета с серыми узорами на шерсти, а этот кот бы темно - фиолетовый с голубыми узорами. На снегу он смотрелся особенно притягательно. Санса понимала, что не может оторвать от него глаз. Как и тогда, когда ей первый раз принесли Леди. Братья тоже нашли брошенных лютоволчат. Не смотря на приказ ее будущего супруга, Леди сделала несколько шагов вперед и припала в снег возле кота. Он вел себя странно, не агрессивно, лишь только подходил к ней ближе, чувствуя, что она не хочет причинять ему боль.
- Попробуйте сказать ваши слова Джону, Брану или Арье. - она и не скрывала, что намекает на выживших лютоволков, которые были основной защитой Старков. - И если бы не Серсея, Леди тоже была бы жива. - на лице Старк читалась ненависть к той женщине, что он любил. Она ненавидела ее всем сердцем. А еще возможно была и капля сочувствия.
Ее попытались увести, но девушка лишь отдернула руку и взяла кота на руки, пряча под мехом своей шубы. - Слышишь? Тебя никто не посмеет обидеть. - переводя взгляд на Ланнистера, она продолжила. - Любой дикий зверь останется диким навсегда и невозможно сделать и него ручного, но каждый сам выбирает кого он любит и кого защищает. - Она подходит к Джейме ближе и замирает, показывая, как кот свернулся под ее шубой и припал к груди, еле еле приоткрывая сонные глаза - Он спокоен со мной и понимает, что ему ничего не угрожает, а когда он вырастет, то станет тем, кому я смогу доверять. Звери в отличии от людей верны до последнего и готовы умереть для того, чтобы спасти хозяину жизнь.  - улыбаясь она смотрела на кота и добавила - Джейме, вам стоит больше времени проводить с животными. Например я могу найти вам барана, подстать вашему характеру. - сразу было понятно, что все это она говорила улыбаясь и это не было насмешкой, лишь шуткой. Проскальзывая мимо она с котом удалилась в сторону костра, который разводили.
Несколько минут она смотрела на то, как миловидный комок шерсти сопит, а после на костер. Она сидела так, молча пока не догорел костер и на него не стали закидывать мясо. - Подождите! - проговорила Санса, тем самым разбудив кота - Дайте мне сырое, один кусок. - забирая мясо она вытащила кота и посадила на снег. Он пугался людей вокруг, но не убегал, лишь подходил к Сансе ближе, прячась от всех возле нее. Вытаскивая мясо, она положила кусочек перед ним и наблюдала за тем, как кот аккуратно взял его и возвращаясь к Сансе, прячась ото всех стал есть.
- Он выбрал хозяина и теперь не оставит его ..Джейме - ей до сих пор было не привычно называть его по имени, но она старалась делать это менее подозрительно

У него было всего несколько часов на заклинание. Всего несколько часов на то, чтобы сотворить невозможное. Кровь на руках уже начала подсыхать, превращаясь в тягучую липкую жижу. Рахан бросил усталый взгляд на два искалеченных тела. Одно из них, лишенное руки и ноги, было стыдливо прикрыто окровавленной простыней. И только зловещие темные пятна расползались по белому хлопку, влажно поблескивая в свете свечей. Второе тело, обезглавленное, лежало на металлическом поддоне и, если бы не отсутствие головы, напоминало бы просто развязную шлюху, зазывно предлагающую себя, чуть показывая облаженное колено из-под простыни. Маг выдохнул и снова вернулся к работе. Он должен был сделать часть лица для Иштар. Словно скульптор, он лепил из мертвой плоти губы, скулы и глаз, чтобы они идеально подходили к той половинке столь любимого им лица. Идеально! Иного результата он признавать не желал. Он выхватывал из воздуха едва тлеющие, темн-красные нити магии и вплетал их в ледяную плоть.
Похожими нитями он пришивал к изуродованному телу Иштар недостающие части. И губы беззвучно шептали слова заклинаний, что навечно исчезнут теперь из его разума. Такая сильная магия не способна жить в памяти долго. Она разрушает некроманта изнутри, пожирает его собственный резерв и с каждых вдохом вытягивает остатки жизни.
Седая прядь упала на лоб Рахана, когда он аккуратно приложил к лицу сестры замершую холодную маску, вылепленную из чужого лица и чужого черепа.. Из чужой плоти. Окровавленные мужские пальцы коснулись холодной щеки, закрытых мертвых глаз. Магическое плетение стежкой чуть светилось в мрачной траурной атмосфере и тишину нарушало только дыхание Громула и легкий шелест страниц фолианта Азран в его руках. Ученик так и не узнал, стала ли плоть его сестер исходным материалом для этого действа. И Рахан, возможно, никогда ему не скажет правду. Ведь за великие знания всегда платят великую цену. Ровно такую, какую готов заплатить сам Жнец.
Рахан наклонился, коснулся губами ледяного лба Иштар. Она будто спала, спокойно и безмятежно. Будто этот замок не растворен в самом сильном из возможных защитных щитов, будто весь мир не готов рухнуть в одно мгновение. Она просто спала, и вот-вот дрогнут длинные ресницы, и вот-вот откроется томный, чуть заспанный взгляд. И вот-вот все станет по прежнему. И у Рахана появится шанс жить.
Некромант распрямился и отошел. Всего несколько минут на то, чтобы вымыться и облачиться в ритуальные одежды казались ему бесконечно долгими. И вот сейчас, глядя на стол, где среди цветов лежало тело Иштар, на четыре постамента с магическими книгами, открытыми на определенной странице, на замершего в благоговении ученика, он понял, что время пришло.
- Чтобы не происходило, Громул, - проговорил он очень серьезно, - не смей переступать линию нарисованного круга. Плетение заклятья очень сложное, очень хрупкое. Оно едва цепляется за этот мир и всего одна спутанная нить может дать непредсказуемые последствия. Все же Ткачихой была Иштар. - Он выдохнул. - Как только я ступлю в круг под плетением - немедленно закрой его, засыпь солью. И просто смотри. Смотри и запоминай. Я не смогу обучить тебя этому заклинанию дважды, ученик. Как и ты позже не сможешь. Всего одна попытка. И всего один шанс.
Рахан расправил плечи. Тяжелая мантия на его плечах зашуршала по каменному полу. Он медленно обошел по кругу, касаясь старых пожелтевших страниц и сплетая написанные там заклинания со собственной кровью. Руны зашевелились, зажужжали недовольно, будто маг потревожил их покой. Вся комната наполнилась тихим гулом и язычки свечей закачались в такт этому гулу. Рахан втянул носом воздух, пропитанный ароматами цветом и горящего воска и шагнул в круг.
Плетение заклятья вспыхнуло над ним кроваво-красным, похожее на нити раскаленного металла. Тонким кружевным покрывалом оно медленно опустилось на лежащее на столе тело Иштар. Маг вздрогнул, чувствуя как ледяная хватка сжала его сердце. Слова заклинания потекли наружу. Чистый, мелодичный голос мага подхватывал их и словно облачал во плоть. И струны магии все глубже проникали в мертвую плоть Иштар, словно прожигая холодную кожу и склеивая, скрепляя, исцеляя. Оживляя?
Рахан ухватился за край стола, чувствуя, что заклинание выворачивает его наизнанку. Голоса. Много голосов в его голове сводили с ума. Пели, шумели, жужжали. И руки. Они тянули его и манили. Они открыли пред ним бездну. Пол под ногами зашатался, словно тонкое кружево вырывает камни из древней кладки. Но маг сквозь зубы снова и снова заставлял себя говорить. Взывать! Молить! Приказывать!
- Встань!
Последнее слово прозвучало гулко, мощно, ставив жирную точку.
И плетение, прошив тело сестры, рассыпалось красноватым пеплом по столешнице и полу, оставив на коже золотистые узоры - едва различимые в темноте. Рахан закашлялся. Взгляд его, полный надежды и отчаяния, обратился к закрытым глазам Иштар.
- Проснись. Прошу тебя! Проснись
Он хотел бы сказать хоть что-то, закричать! Но губы шевелились почти беззвучно. А в груди клокотала кровь. 

Голодная музыка в голове его бешено бьётся, стучит болезненно в висках, стискивает волю — и гонит вперёд. Он помнит пищи запах, вкус и притяжение её само; он помнит — почти помнит, когда съедал хоть что-то в последний раз. Давно то было, давно настолько, что могло и подзабыться — и был, пожалуй, благодарен он за то памяти своей.
    Но нет. Сегодня ему не повезло.
    Загораются алым в темноте глаза. Шумен выдох нервный и голодный, полный одного желанья — съесть.

    Старший проглатывает вязкую слюну, вдруг напряжённо замирая. Сердце стучит бешено где-то в горле, стоит лишь запах пищи ему ощутить. И дело не в той самой еде, которую поглощали венатори; и даже не в том, что заменяло еду красным храмовникам — и, пожалуй, лучше бы то был голод по алому лириуму, горящему в крови, как бы ни менял он внешний вид… Как бы ни менялся он наружно, но внутри — всегда кипит.
    Старший проглатывает вязкую, голодную слюну. Облизывается неторопливо, замирая телом всем — только судорожно дышит, толком забыв, что мгновеньем раньше говорил с генералом алым своим. Слова забыты моментально; он напрягается, почуяв в потоке ароматов и отголосков в голове дичь.
    Старший проглатывает слюну. Порожденье тьмы довольно рычит внутри.

    Порождения тьмы не хоронили павших — им не до того. Порождения тьмы их поедали… а кого-то порой — живьём. Врагов своих ли рода не осквернённого, соперников ли из числа альф в отсутствие Архидемона, что сплотит, объединит и одной ордой сквозь мир проведёт, дабы в крови его умыть, очистить и возвысить, единым сотворить, как должно то извечно быть, вурдалаков ли, что прибились на Зов, на Музыку саму.
    Как не покориться Ей? Они бились с разумом своим и в услуженье попасть старались; они пытались, точно своими были, точно Скверна им давала право рядом быть и не ощутить на себе алкающих зубов. Полезны быть хотели — и их он понимал, но — не сейчас.
    Сейчас в нём пониманья нет. Оставил его он для людей.

    В ночи бежит он, пути не разбирая сознанием, в темноте; не нужно видеть, не нужно слышать — достаточно лишь чуять, во власть инстинктов, что сильнее разума любого, отдаваясь. Покорен он, вести позволяет, гнать по запаху пищи живой, дышащей, смертельно опасно для себя же самой любопытной и Музыке, общей для них всех, покорённой. Музыка сковала так, что не разорвать; Музыка сковала так, что и не хочется её из души своей мучительно вырывать.
    Запах — щекочет, запах — манит, запах — сытную трапезу обещает. Он хочет её, он жаждет, он изнывает; желудок, пустой, парадоксально тяжёл. Голод — хрипло урчит, низким рыком вырываясь, глаза сияют возбуждённо. Его голод манит дивный аромат, что не более, чем тусклый, гадкий, тошнотворный смрад вблизи для прочих всех. Прекрасный он и мерзкий, вожделенный и отвратный — тянет, отвергает, привлекает, толкает прочь, стоит зубам несыто сверкнуть.
    Он замирает — не рычит, услышав дичь. Невдалеке от Тантерваля — с трудом сейчас он вспоминает человечье слово, столь чужое, откуда взялся здесь? Услышал лириума звон алейший, услышал то, что пела Скверна, услышал голос умершего не столь давно Корифея?
    Он точно знает, куда стремиться, где искать, кого желать сожрать.

    Мёртвое тело, чёрная кровь — он всё равно слышит Его Зов.
    Мёртвое тело. Чёрная кровь.
    Жажда быть рядом, не покидать, не оставлять, вернейше служить, всем, чем только возможно и невозможно, всё отдавать, пожертвовать всем, что существует иль нет, как всегда; страх потерять, ужас дней пустого одиночества, кошма пережитого. Где Он?.. Только чёрная кровь — Его — на ладонях вместе с гневливым огнём. Как можно позволить себе бросить Его? Как можно крови не подчиниться? Страх цветёт изнутри и вырывается воплем скорби.
    Пение слишком сильно. Шёпот болезненно знаком. Тишина всегда пела громче всех ему.
    Мёртвое тело. Чёрная кровь…
    Он подчинён.

    Старший замирает напряжённо, вдыхая тихо воздух: жертва знать не должна, что за ней следят пристально-голодно; жертва страх испытать не должна, нельзя дать ей шанса убежать…
    Оборачивается всё же. Человек. Высокий. Мяса много. Крови — ещё больше.
    Они смотрят друг на друга — секунда то, не больше; секунда, что решают оба, как им быть.
    Старший предупреждающе рычит — и нет даже звериного в этом звуке. Обозначает, что опасен. Что территория — его. Искать, желать здесь нечего.
    Его жертва бежит прочь.
    Смысл второй предельно прост был.
    Смысл второй — я голоден страшно и неутолимо, я зубы не против об тебя почесать.

    Ветви хлещут по лицу, до крови вспарывая кожу; он глаза закрыл и слышит только шорох, только гулкий топот по мёрзлой земле. Дыхание их общее так тяжело — но спутать не так легко; он слышит крови зов, он слышит, как дивно Скверна в извращённой плоти поёт.
    Нигде не скрыться.
    Вдруг — местность ровная пред ним, привычным зелёным светом Бреши ничуть не освещённая. Не замирает — погоню продолжает и расстоянье сокращает.
    Вурдалак кричит — Старший знает этот звук. Мольба нема и безголоса, но и не нужно слово ей, чтоб понятной быть для всех тех, кто общается рычаньем, криком и укусом; кто говорит без привычной речи, кто визжит и верещит, кто утробно прорычит пред боем со своим врагов и захохочет в чёрной ярости своей. Не хочет умирать? В темноте он видит шрамы от укусов; он видит, что нет пальцев на руках, что нет обглоданного уха, что вместо носа — щель. Не узнать в нём человека — гарлока скорее он напоминает… Его пожрали иль своё не глубинное происхождение так скрывает?
    Тряпьё — воняет, но запах плоти ей не скрыть.
    Один бросок. Визг. Трепыханье так отчаянно под ним. Утробное урчанье.
    Кожа он клыками подцепляет и отрывает — торопливо, грязно и кроваво; сразу множество слоёв, насколько может, человеком выглядя сейчас. На счастье, он не вспоминает, что облик могущ изменить.
    Лицо всего ближе будет. Кровавой магией он давит, но не убивает.
    Он кусает, отгрызаёт, рвёт; мясо — меж зубов застревает. Захлёбывается в крови чужой, хрипит, сипит он жертве в такт, мучимой магией, которую не сбросить просто так. Он держит и не отпустит: слишком живо то, что ел. Рычит в ответ ничтожному скуленью, крику боли; рычит, ударов выбивая зубы, что потянулись вдруг к его руке.
    Скверна душит.
    Он вновь грызёт и взглатывает шумно. Кровь смешана с слюной. Жевать отчасти сложно, а отрывать куски — ещё сложней. А потому — огонь в руке, что трепыхающееся мясо жарит, прежде чем отправленным быть в рот.
    Ожоги не до угля, не до костей — а так, чтобы привычно похрустеть и смять человечьими зубами удобней было всё-таки ему.

    Он не убьёт, конечно, сразу так.
    Он сожрёт живьём.

Он всегда таким был — ничто не менялось, сколь бы ни текло долго время.
Он всегда глядел, сверкая красными глазами, коли пожелал явиться, — наблюдал и слушал, словно дело было до того, какие проблемы нынче у людей; что Туруз решает, восстанья непокорных сталью подавляя, куда братьев младших отправляет, от двора подальше отсылая — эти дети его не волновали, не волновал никто, кроме одного — бледнее мёртвой тени, тише шелеста листвы в застывшем, недвижимом воздухе. Того, которому можно добрые сказки шептать во тьме ночи, когда беспокойное дитя, никогда не пугавшее человека, но неизменно вызывавшее в нём жалость, не спало.
Кто мог из людей понять, что такое — быть иным? Кто из людей вовсе смог бы хоть что-то в этом мире понять? Явились из ниоткуда, не пережившие катастроф, не узревшие ни единого конца света — кто они таковы, чтобы с жалостью глядеть на Ааро, чей шелест понять не могли? Унар привык ему улыбаться, растягивая нечеловечески рот, и заверять, что люди — злы и грубы; что люди — ничтожны, бесправны и не достойны.
И ведь ни слова в том лжи — к сожаленью, должно быть, юного Ааро.
Унар лгать не желал, пусть и намерений не раскрывал своих. Рано знать о них его блекло-платиновому ключу от Нарин-Даата. Он узнает — и поймёт немного позже. Если успеет понять.

Сегодня должно что-то случиться — подземное многоголосье становится живей, чем привычно, когда Унар по замку бредёт степенно и неторопливо; от вялых стен дух тлена исходил, стесняя грудь предчувствием беды, а он — направил шаг в глухие залы, не смевшие шепнуть и слова до собрания начала. Волненья — нет; Унар шагнул под серый свод. Он не опаздывал никогда, если желал появиться, и занимал обыкновенное место близ отца, близ семьи, какая и не семья ему вовсе.
Достойны присутствовать трое — Кормаг, Унар, Мааха. Прочие — малы иль незначительны того, чтоб слушать отцовы речи о войне.

Его голос — резкий по-людски, суровый, жёсткий, неприятный и чужой. Он не такой, как звон тонких каменистых крыльев; он не такой, как хруст костей под общею рукой; он — не тишина земная, не её тепло, не её покой. Туруз — завоеватель; и слышно то, к недовольству.
Унар слушает, едва дыша. Одно лишь слово — Нарин-Даат, один намёк на проблемы с лесом, и он напрягается струной, готовый сделать новый ход, пока мудрые военные мужи отвлечены.
Туруз пахнет кровью, звенит сталью, он недоволен, но не зол — его желанье покорять неожиданно спокойно, монотонно и поистине огромно; его разум — тяжёл, как камень требюшета, но противиться он не способен. Унар ловит Турузов тёмный взгляд и шёпотом, какой не слышен никем, кроме одного, принуждает обратить вниманье на самого себя.

— Унар, — говорит. — Подойди поближе.
Он шагает, почти и не сверкая боле красным взглядом; без улыбки и спокоен, собран, точен, Унар готов продолжить игру.

Тот лес, о коем речь ведут, как в старой злобной сказке, был дремуч и страшен для людей, терявшихся и погибавших в нём, но обитатели его — кошмарней во стократ, ибо они тому виной. Изгнав других, заставив тех, врагов, живьём себя похоронить, украли целый мир и обратили мерзкой песнью, безумной пляской его в свой, особенно дурной, перекроив и изменив. Они творили новый мир, для многих — безголосо и немо, но Унар — слышал каждо слово и скрипел зубами в такт. Пусть он не существовал, когда творилось волшебство, единый и незримый хор рассказывал ему историю всего — паденья, покоренья, оскверненья; историю того, как закопать себя пришлось, когда зашумели над головами кроны, когда взлетели ввысь величественно тысячи деревьев, скрыв за листвой чужое царство на просторе.
Что же, пускай они радовались тогда, пускай же ликовали и продолжали свои песни-пляски, пускай молились пням — Унар порадуется вскоре. Никто из них, из гадких гваули, не знал, что смерти чёрной их подготовила судьба; никто из них не знал, что существует нечто такое, что обратит их лес, построенный на страданьи, в серый прах. Его не сжечь огнём обычным, не спилить пилой, какой род людской режет древо, возводя неказистые дома; тот лес желает чего-то большего, чем пламень от костра иль закалённое железо.
И то большее — в руках кровного врага.

Очаг заразы, безродный сброд, какой колотит в гонг и молитвы шлёт своим лесам; Унар не ненавидел — только ждал момента, ибо с детства жил простой, казавшейся несбыточной мечтой — увидеть, как проклятый лес — горит, как обращается во прах, как исчезает навсегда, не оставляя после себя и малого следа, надежды на величье, и уйти, забрав из мести главу отца, в тот дом, которого сам не знал.
В его руках теперь — ключ к стране видений, к тем местам, где мать его росла, где дышала и жила, где существует род его, чья часть он больше, чем Туруза. Там — тьма кругом; там алое свеченье; там стозвонье давным-давно умерших-и-возрождённых голосов; там время начинало свой отсчёт — там задолго было предрешено его, царевича-Унара, появленье. Его туда влечёт неудержимо, но увы! Сначала все дела стоит завершить, вернуться к ним, своим, с пеплом, кровью на руках.
В его руках теперь — и предложение от отца, в чьём взгляде видел порой он больше, чем желал.

Трофеи, дикие, жуткие, на месте первого обращения противника в бегство останутся — он оторвёт им головы, вырвет их ногти, отрежет уши, вырвет глаза; появилось внутри и жгучее желание разодрать до конца. Нет и не будет просьб больше забрать павших для похорон: он пожрёт их живьём.
В темноте выживает не всё — сгинут в пепле гваули, и умирающая весна просияет печальным огнём. Цветов здесь боле не будет, покоя во тьме лесные отродья никогда не найдут. Но сначала — он удушит их страхом, ибо пусть знают, что нет нигде им боле дома и не будет безопасности; а после уже — извлечёт из праха свой трофей, увидит и услышит мрак и тишь.
Добить и убить. Догнать и загнать. Отнять, отобрать, покорить.
Порой Унар походил на отца больше, чем смел предполагать.

— Чем могу я услужить, Ваше Величество?
— Нарин-Даат должен покориться нам, сейчас или никогда, — повторяет он вкрадчиво. — Я не желаю получить от гваули удар в спину, когда их лес снова оживёт.
— Полагаю, разумнее всего — забрать у них контроль над самим лесом. Запуганные, они станут лёгкой добычей для любого солдата.
— И каким образом? — подаёт голос Бенэм, один из тех, кто был бы не против пролить кровь едва рождённого Унара. — Мы не сможем до них добраться по их территории: эти твари слишком хорошо умеют с ней… работать.

Унар глядит выжидательно. И говорит, всё же улыбнувшись:
— У нас есть управа — и на лес, и на его жителей.
Совет вопросительно молчит, но тишина недолго длится.
— Ааро делает значительные успехи. Отправить его вместе со мной покорять Нарин-Даат будет хорошей идеей. Кто, если не гваули, справится лучше?

Туруз подпирает подбородок ладонями и смотрит — теперь уже оценивающе, оценивающе по достоинству.
— И ты принесёшь нам Нарин-Даат?
— Да, отец.

Решение жёстко однозначно и необратимо: Унар получает своё войско и генерала в помощь; получает право забрать с собой Ааро — и поступить с непокорным Нарин-Даатом на своё усмотрение, лишь бы тот сдался, лишь бы сломился боевой дух гваули, лишь бы от их жажды биться не осталось ничего.
Непременно, Туруз получит мерзкий лес — выжженной землёй.
Несомненно, Туруз покорит отвратительных гваули — обескровленными мертвецами.
Унар не обманывает, обещая взять их.
Но для начала…

Служанка прижимается к стене, словно надеясь на то, что Унар её не заметит, но он — слишком занят шансом на месть, чтобы обращать внимание на слабую дичь. Что может такого дать ему эта женщина сейчас, когда пламя трепещет всё сильнее, когда голос народа — ликующе громкий?
Унар стучит в покои младшего брата почти деликатно, даже с уважением, ибо оружие для достижения целей следует почитать; ибо Унар, как ни странно, благодарен — только вот от благодарности его легче никому не станет.

— Добрый вечер, Ааро. Мы должны поговорить.

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

В Каэр Арайде, говоря о Меллиоре, ограничивались просто словом «леди». Здесь никто не называл её леди Лойв – не посмел бы. В других замках, если речь заходила о признанной хозяйке этого кантрефа, её называли «наша леди» и иногда – леди из Каэр Арайде.
За семьдесят с лишним лет после исчезновения прежней леди, матери Кайна, эльфы Арайде видели, как истощаются прежде плодородные земли, как гибнет молодняк скота в одну ночь, заметили, что редко стали рождаться девочки, коим надлежало стать в свой срок дарительницами новой жизни, а мальчишки вырастали гневливыми, легко впадающими в ярость и жестокими – под стать своему лорду, к которому и шли служить с легким сердцем.
Дамы справляли ритуалы, мужья их приносили жертвы – и вроде этого хватало для того, чтобы жизнь шла своим чередом. И все привыкли уже, что лорд может и не снизойти до должных ритуалов. Последние годы даже сэр Авон не заводил с Кайном разговоров о том, чтобы тот вышел в Бельтейн в рощу, выбрав себе подругу хотя бы на ночь, или остался в замке в Имболк – разделить глумливое веселье наизнанку со своими подданными.
И если свою первую весну в Каэр Арайде Меллиора прожила пленницей, довольствующейся лишь заботами и умеющей находить себе скромные развлечения, то вторую встретила полновласной хозяйкой, пусть и не женой лорда.
И впервые за долгое время не пришлось платить Богине кровавой данью лучшими животными из стад, чтобы не гиб приплод, и многие матери в тот год, принимая из рук повитух новорожденных, шептали с улыбкой благословенное имя: «Меллиора».
Кайн находил даже забавным, что каждую вторую десятилетнюю эльфийку в  Арайде зовут так же как его леди. Он любил Меллиору собственнически, ревниво, любил так, как умеют лишь те, кому судьбой даровано лишь раз испытать это чувство, обрекая не только на верность, ценность которой была не велика у эльфов, предпочитающих наслаждаться всеми радостями бытия, но даже на невозможность выразить дружеское расположение  любому эльфу старше пятнадцати.
За последние три года  история о том, как он велел снять кожу живьем с пажа-музыканта  облетела не только кантрефы Эриу, но и по Придайну разошлась. А если кто-то из гостей Каэр Арайде любопытствовал, правда ли, что лорд так наказал юношу, посмевшего коснуться по одной версии бедра, по другой – руки леди, по третьей – признаться ей в своих чувствах, то сам освежеванный мог подтвердить – что, действительно, так всё и было, что лорд чудовищно жесток, а леди добра и прекрасна.
На деле же Родри ухитрился за одну ночь лишить девства пять юных эльфиек, коими лорд брал дань со своих подданных, дань тягостную, прежде всего для самих девственниц, но кто их спрашивает, когда у лорда прихоть – собрать стадо туманных единорогов, а эти твари, следуя своему внутреннему правилу подчиняются лишь девственницам… Но, правда была вовсе не так прекрасна, как история о страданиях пажа из-за недозволенной любви к леди. Потому и жила среди эльфов легенда.
Сейчас именно Родри и две маленьких Меллиоры пошли с Диланом прогуляться вокруг каменных перстов, собирая с земли маленькие камешки – числом меньше одного, чем было здесь взрослых эльфов. И от одной мысли, что именно его Меллиоре может выпасть жребий стать следующей жертвой, Кайна охватывала ярость. И, слушая её, такую собранную, здравомыслящую и даже теперь заботящуюся о жителях кантрефа, даже о самых жалких рабах, он думал о том, сможет ли отказать Богине, если жребий падёт на его женщину?
И хотя он знал Дилана больше полувека, любил, как друга, ценил, как мага и верного воина, но, не раздумывая, бросил бы его тело на алтарь, если Богиня пожелает его жизнь.
Кайн только кивнул Меллиоре, а сэр Авон озвучил мысли лорда – так они были очевидны.
- Разумно, миледи. Так и поступим.
- Займитесь, - бросил Кайн чуть резче, чем хотел.
Когда кастеллан отошел, чтобы выбрать из числа эльфов тех, кто оттащит туши за пределы каменного хоровода, Кайн тихо проговорил, глядя в глаза Меллиоры:
- Тяни жребий последняя.
Что еще он мог сделать? Ведь наверняка кто-то из почти двух сотен эльфов, собравшихся здесь, вытянет меченый камень прежде, чем на дне бронзового кувшина останется только один.
Дилан с помощниками управились быстро. И если камешки должны были быть именно взяты с земли, сосуд, в который их бросили можно было и сотворить, что Дилан и сделал, использовав  щегольскую шапочку Родри.
Кайн не был мастером вести тонкие и остроумные беседы и произносить вдохновляющие речи, а потому, когда сэр Дилан подошел к нему, держа за ручки блестящий на солнце сосуд яйцевидной формы без устойчивой подставки, задумался. Оруженосец истолковал эту заминку по-своему.
- Думаете, Богине угодна пара?
Две жизни…
Кайн надеялся, что Великая Мать сейчас не слышит их, пребывая в гневе, оскорбленная чем-то и отказавшая эльфам в милости.
Он отрицательно качнул головой и громко призвал всех внимать тому, что будет сказано дальше:
- Эльфы! Эльфы из Каэр Аарйде, чьи предки жили на этой земле, вы, кто служит мне по собственной воле, Вы видели, что Богиня не приняла дар жизнями низших. А это значит, ей следует предложить жизнь одного из нас, тех, кто дышит её милостью. И на этот раз она сама выберет, кто ей угоден и свет чьей жизни станет искуплением нанесенной ей обиды.

Он обернулся к алтарю и  коснулся пальцами кровавых сгустков.  А после опустил руку в сосуд. Взял один камень, сжал его в кулаке на мгновение, прежде, чем бросить к остальным, и вынул руку.
- Начинайте, сэр Дилан.
- Ну, - Дилан, обычно почти такой же серьезный, как его лорд, со светлой улыбкой оглядел собравшихся, - кто первый?