Всего лишь чей-то сын из дома Коль — сомнительная привилегия и жалкий титул, которыми Кристону владеть не хочется: он жаждет прыгнуть выше головы, заслужить собственные почести и показать, что он больше, чем малоизвестное родовое имя. Он жаждет доказать всем и каждому, бросить в лицо презрительным плевком — я не просто сын стюарда, я сир Кристон Коль. Эти амбиции его захлестывают, порой — удушливой волной, страхом, не позволяющим вдохнуть, а после вынуждающим действовать. Кристон на самом-то деле боится идти вперед — но оставаться позади он страшится еще больше.
Турнир в честь наследников короля Визериса — шанс для Коля. Такой, который упустишь, будешь клясть себя до конца дней своих: и он не упускает, бежит из дома с рассветными лучами, не слушая угроз отца лишиться наследства. Злой смех вторит им — как можно потерять то, чего нет? Лишиться чести носить великую фамилию? Или, может, утратить возможность жить в домике у господского замка, пока отец занимает почетную должность управляющего? Кристон подгоняет лошадь, стремясь убежать — только не от самого ли себя?
Королевская Гавань встречает юного рыцаря предпраздничной суетой, но в душе у него не отзывается ни один эмоциональный порыв — ему и сейчас слышится презрительный голос отца, твердящий, что сын его не способен стать кем-то большим, чем захолустный воин. И злость Кристона так сильна, что разливается по венам управляющей силой: он вызывается сражаться против Баратеонов, не зная об их боевой готовности ничего, что могло бы помочь или помешать выиграть бой. Сам он запоздало понимает, что участие в турнирах — не его стезя. Он — воин, участвовавший в настоящей битве, где на одной чаше весов ласково жмурилась смерть, а на другой скептично хмурилась жизнь — и они обе не знали, которая сегодня победит, лишь терпеливо ждали, к чьему берегу Дорнийская война прибьет малолетнего Коля. В тот год Семеро ему улыбались — весы отклонились в сторону жизни. Но будут ли они столь лояльны к нему сейчас, когда рассудок вытесняют амбиции и горячечное желание показать себя всем этим напыщенным лордам, с рождения претендующим на все то, для чего ему нужно рвать жилы?
Копье неудобно лежит в ладони, ощущается, как нечто чужеродное: Кристону привычнее держать рукоять моргенштерна или эфес меча. Копье же, по его мнению — оружие праздное, турнирное, оно не позволяет чувствовать битву. Конь под ним нетерпеливо бьет копытом: он так же, как и его наездник, полон решимости, азарт бурлит в его крови и подгоняет ринуться вперед — в этом они похожи, люди и звери. И кто говорил, что у человека нет инстинктов? Сейчас у Коля есть один: жажда вырывать свою победу зубами у сильных хищников. Он знает, чувствует, осязает кожей — каждый из этих лордов или леди на трибунах смотрят на него со снисходительными ухмылками: мальчик хочет показать себя? что же, посмотрим, как его унесут, завернутого в саван.
Кристон этими мыслями распаляет себя: ярость закипает в крови все сильнее, вызывая по телу крупную предвкушающую дрожь, и сильные пальцы крепче сжимают поводья. Он смотрит на Баратеона, чей доспех сверкает на солнце, а яркая желтая рубаха в цвет его дома вызывающе выглядывает снизу, и задается вопросом: касался ли этого металла чужой меч? Или ради турнира доспехи сняли со стены в родовом замке, смахнули пыль и бережно натянули на обрюзгшее за годы бездействия тело? Эта мысль вызывает тихую злость, ведь защита самого Кристона не столь трофейна: шлем тронут ржавчиной от крови и дождей, а сам панцирь уже давно просит отправить его на покой, чтобы он залечил свои боевые раны — царапины разной глубины испещряют его поверхность, и вмятина чуть ниже левой лопатки прекрасно дополняет заслуги. Но здесь, на этом праздном турнире, никто не смотрит на то, сколько боев ты провел в своей верной броне — всех волнует лишь твое громкое имя и цвет герба на щите. Конь под Колем нетерпеливо всхрапывает и зло бьет копытом — рыцарь усмехается, чувствуя то же звериное нетерпение, и опускает забрало.
Под панцирем сразу становится жарко. Душно невыносимо, и Кристону хочется сорвать с себя шлем — но ему не хочется лишиться глаза. И все, что он делает, чтобы прекратить эту пытку — пускает коня вперед.
Все, что зависит от тебя на турнире — умение ровно держать копье. Остальное в руках Богов: куда захотят они склонить чаши весов — к смерти или ее сестре? И самое главное правило, которое Кристон усвоил в Штормовых землях — отдайся на милость Семерых, оставь лишь волю к жизни, равную воле победить. Нет, его нельзя назвать сильно верующим: он и молитвы Богам ни одной не знает, не знает ни единой легенды в их славу. Но в момент, когда запах смерти удушливо щекочет ноздри, проникая глухим страхом в легкие, Кристон перестает бояться — и сильнее сжимает ладонь, зная, что Боги дали ему все, чтобы победить — они же могут это и забрать.
Падение Баратеона не вызывает в Коле эмоций положительных: он испытывает злое удовлетворение, сладкий мед победы расцветает на языке, когда он растягивает губы в ухмылке — под забралом не видно, и это радует: никто из напыщенных лордов не разделит с ним миг его собственного триумфа. Триумфа неизвестного рыцаря над бравым и уважаемым сиром из знатного Дома. И этот триумф только для Кристона.
До него доносятся удивленные голоса с нижних трибун, и ему не нужно слышать фразы целиком, чтобы собрать из обрывков одно: они задаются вопросом, кто он такой. И это осознание будто добавляет в кровь больше огненного запала — Кристон вызывается против Таргариена. Огонь под кожей заставляет принимать решения, граничащие с безрассудством: Деймон — умелый воин, яростный боец и озлобленный соперник, против него в здравом уме не выйдет на поле ни один лорд. Но и Кристон Коль — не лорд.
Первое столкновение едва не выбивает его из седла и оставляет после себя тупую ноющую боль в груди — там, куда прицельно попало острие копья Порочного Принца. У Коля срывает дыхание, и на миг ему кажется, что он проиграл, но его ноги все так же крепко стоят в стременах, а руки держат щит, поводья и копье — и его пробирает какой-то мальчишеский азарт. Кристон несется галопом вперед, одним рывком выбрасывает надломанное оружие в сторону и выхватывает у оруженосца новое — и несется навстречу Таргариену. И в этот миг Коль усилием воли отбрасывает все мысли, что могут помешать ему спешить чистокровного ублюдка, и просто наблюдает за врагом — именно им Деймон стал в тот момент. От Кристона не прячется ни победная ухмылка на тонких губах, ни превосходство на лице, ни даже этот доспех, выкованный индивидуально для Таргариена — и это почему-то злит особенно, словно тот позволяет миру на себя смотреть, словно он — единственный выдающийся рыцарь здесь. Коль подгоняет коня, нервно облизывая губы — миг близок.
Таргариен выпадает из седла с присущим ему апломбом: пытается удержаться, барахтается в воздухе выброшенной на берег рыбой, но сила, тянущая к земле, оказывается мощнее — и Кристон это слышит, но не успевает увидеть. Крик принца разносится над полем, и внутренне уроженец Дорнийских марок содрогается — каким бы уверенным воином ты не был, исход встречи с такими, как Деймон, всегда непредсказуем: они сражаются на эмоциях, порывах, и ведет их к победе одна лишь кровавая ярость. Кристон же в свои двадцать один год еще не познал, что такое настоящая боевая злость — та, за чьей пеленой ты не видишь ничего, кроме врагов и красного цвета, и не чувствуешь ничего, кроме желания обагрить руки кровью. В нем еще теплится вера в рыцарский бой — честный и уважительный. Но он всем своим естеством ощущает, что Деймону Таргариену о таком бое известно немного — и сжимает рукоять шипастой булавы.
Под панцирем становится невозможно дышать, и пот застилает глаза, вынуждая Кристона жертвовать безопасностью ради удобства, и он поднимает забрало шлема, неторопливо шагая к Таргариену. Тот улыбается — снова, и эмоция эта злит Коля, вызывая у него лишь одно желание: победить, чтобы стереть с лица высокородного ублюдка это превосходство. И он замахивается, начиная бой на земле.
Против моргенштерна у врагов мало шансов: шипастый цепной шар быстро и метко дробит кости и размалывает их в хрящи, однако Кристон отдает Деймону дань уважения — тот держится уверенно, уворачиваясь и нападая со всей яростью, на которую способен. Кристон даже в силу своего юного рыцарского возраста не всегда успевает увернуться — там, где он пропускает удар, Таргариен попадает точно в цель. Но сейчас он даже не чувствует боли: все его чувства ушли в ладонь, удерживающую оружие. И его победа уже поднимается за горизонтом, когда Коль выбивает у соперника меч — Темную Сестру, как он слышал, — и лишает его преимущества. С трибун его призывают размолоть в пыль кости принца, и мига, на который он задумывается, хватает, чтобы упустить свой триумф.
Деймон Таргариен не играет честно — и не нужно сражаться с ним, чтобы это узнать. Обломок деревянного щита попадает Кристону точно по лицу, которое он так опрометчиво открыл — сам виноват, ничего здесь не скажешь. И оглушающая боль отзывается звоном в ушах и потерей ориентации: Коль падает наземь. И мгновения он только слышит, потеряв от боли зрение: люди скандируют имя победителя, и в криках этих столько злой радости над чужой болью, что рыцарь невольно задается вопросом — хочет ли он стать частью этого мира? Но крик Таргариена, полный превосходства и удовлетворения от своей грязной победы, подрывает Кристона с земли лучше любой мольбы. Он в последний раз вдыхает запах сырой земли под щекой и рывком поднимается на ноги — верное оружие в руке, пальцы сжаты до судороги, и ему хватает одного подлого, недостойного рыцаря удара, чтобы победить.
И от победы этой горечь расползается на языке, и тот взгляд, которым его одаривает поверженный принц, дарит желание смыть с себя любое воспоминание об этом бое: Кристону грязно, до рвоты хочется очистить свой организм от собственного поступка. Разве таким рыцарем он хочет быть? Но люди довольны, их крики касаются слуха, ласкают его, и Коль понимает, что к этому он и шел — к славе. Теперь они его имя узнают — но так ли будут о нем отзываться, как он мечтал?
